Патриоты
России
Честность, справедливость, здравый смысл
Общественно-политическая газетаэлектронная версия
<назад Декабрь 2018 вперёд>
ПнВтСрЧтПтСбВс
     
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
      
календарь выборов
До выборов в Госдуму осталось
дней
Баллада о Москве
В Москве принято решение начать грандиозную программу по сносу 25 млн. кв. м жилья в «хрущевках». Более 1,5 млн. москвичей будет предложено переселиться в новое жилье. Вот только «куда?» и «будет ли это жилье «равноценным?» - большой вопрос. Многих терзают сомнения.
Борис ВЛАХКО, поэт Читать статью...
наши партнеры

Слово о роде и народе
Расцвет России невозможен без возрождения русского искусства, истинно и глубинно простонародного по духу и слову

О проблемах современной русской литературы, искусства, творческих людей с членом Союза писателей России, «деревенщиком», заместителем председателя Иркутского регионального отделения партии «Патриоты России» Анатолием БАЙБОРОДИНЫМ беседует доктор филологических наук, профессор МГУ, председатель Гражданского литературного форума России Капитолина  Кокшенева.

- Анатолий, в отличие от коренного европейца и нынешнего российского сребролюбца, природный русский человек не утешится лишь благами цивилизации. Поголовная страсть к творчеству, особенно литературному, увы, породила и огромный приток в Союз писателей России откровенной графомании. Сказано: «стихи не пишутся, стихи рождаются». А писателями становятся или рождаются?

- Начальный душевный порыв к слову, творческий мотив у писателей разный. Меня томила и властно требовала выражения в слове обида за все горести, перенесенные в бедном детстве и отрочестве, хотя потом я осознал и счастье детских, отроческих лет, прожитых среди прекрасной лесостепной, озерной и речной природы. Томила  обида за мать и отца, за своих деревенских земляков, вечно унижаемых и оскорбляемых. Это некий духовный мотив творчества, а был и житейский – выбиться из деревенской грязи в городские князи, въехать на белом коне в русскую литературу.

И въехал бы – простонародную жизнь доподлинно ведал, и народный притчевый пословично-поговорочный, образный язык звучал в памяти. К тому же была у меня,  крестьянского сына, неистовая страсть к труду, неприхотливость в быту, выносливость. Но не въехал в литературу даже на пегой кобыле: все было недосуг запрячь клячу, промешкал, и годы ушли.

- И все-таки вы не опоздали, но… Лет семь назад автор «Литературной России» писал о вас: «Писатель так и не понял: то, что почиталось за смелость в застой, сегодня уже не актуально». Смысл выпада: «деревенская», «почвеническая» литература якобы себя исчерпала, нужны новые темы, новое художественное слово. Все ваше творчество – это глубинное погружение в суть той жизни. Уже и слова такие, как труд, крестьянин, изгнаны. Нет ли ощущения, что время восстало  против вас и вашего творчества?

- О том, что проза моя устарела, что она слабый отзвук отпевшей «деревенской» прозы, я слышу четверть века, от первых повестей и рассказов. Вот и ныне бойкие критики и молодые сочинители, что держат нос по ветру, ставят могильный крест на этой литературе и ожидают некую новую, по глупости и немощи уподобляя литературу журналистике: осветила злободневную тему на одном историческом этапе, пора переходить к новой. А если завтра молодой писатель напишет талантливый роман о гражданской войне или о коллективизации, как Лев Толстой описал Отечественную войну через десятки лет, так что же критики его укорят: де, тема уже исчерпана писателями начала двадцатого века?! Беда новейшей российской прозы и критики – журнализм, а истинная художественная литература – не газета.

Говорить  о том, что мои романы и повести, где живет крестьянский мир прошлого века, не современны, это все равно, что говорить о несовременности Есенина, Клюева, Рубцова, Шукшина  с их деревенской вселенной, Шолохова с его канувшим в лету казачьим миром. Упаси Бог,  равняться с помянутыми выдающимися писателями. Я говорю лишь о современности в литературе… Время  восстало не против моего природного и народного литературного творчества. Лихолетье глобального технократического космополитизма ополчилось против природы, а значит и против слитого с природой крестьянского мира.

Впрочем, у меня немало и «городской» прозы. Я уж лет тридцать житель городской, любящий и былую деревню, и величавые древнерусские и старорусские города, которые, кстати, как и деревни, не противостояли природному миру, но в каменной и особенно деревянной архитектуре своей подражали природе.

Хотя и назвал себя певцом деревенского мира, но душа моя искони противилась, когда Федора Абрамова, Евгения Носова, Виктора Астафьева, Бориса Можаева, Василия Шукшина, Василия Белова, Валентина Распутина, а уж тем паче Владимира Личутина, критики, историки литературы для понятийного упрощения обзывали «деревенщиками» или «почвенниками», то есть пишущими о деревне. Но ведь Федор Достоевский, не писавший о деревенском мире, величал себя «почвенником»- славянофилом особого «почвеннического» толка.

Творчество этих выдающихся русских писателей второй половины двадцатого века выше и шире «деревни» и «почвы». Они  – русские народные писатели, воспевшие и оплакавшие великую русскую цивилизацию, – суть крестьянскую, ибо  русский человек по родовым истокам и по характеру – крестьянин. У заправдашних русских, кои уже во втором-третьем колене распрощались с деревней-матушкой – крестьянский характер, или как ныне говорят, деревенский, природный менталитет. Не случайна российская дачная страсть, которая  для европейца – дикая, варварская. Тянет земля дальней родовой памятью, потому что все мы, русские,  из царства крестьянского. А земную тягу из души не выбить и в пяти поколениях, как и небесный зов.

Названные писатели стали народными лишь потому, что гармонично слили воедино два творческих духа – дворянско-разночинный и крестьянский, и две традиции художественного слова – письменную, гениально воплощенную в дворянско-разночинной, классической литературе, и устную сказовую, породившую величавый крестьянский фольклор, записанный лишь на малую толику, но изданный уже сотнями томов.  

Сила народных писателей, в том, что их произведения не вторичны, не от одной лишь письменной литературы, в их повествованиях слышны отзвуки, видны отсветы двухтысячелетнего первоисточного народного слова, воплощенного в календарно-обрядовой поэзии, в православно-житийных легендах, в мифологии, в песне, в пословично-поговорочном, образном речении. Русская традиционная культура, которая создавалась в течение двух тысяч лет, сродни природе, поэтому она сверхгениальна. И четверть века я и посвятил изучению первоисточного народного слова, пытаясь посильно воплотить его в творчестве. А посему можно повинить мои сочинения в языческих грехах, но не во вторичности, что воображается иным молодым писателям, блуждающим в поиске своего «неповторимого голоса».

- Но формальный поиск в литературе имеет право быть…

- Разумеется… Формальный поиск неизбежен для начинающего художника, поиск и обогащает его палитру. Но если иные нынешние «языковые поисковики» из модернистов копошатся в молодежном сленге, в блатной фене, словно в помойной яме, то у моего поколения писателей формальный, стилистический поиск имел более высокий полет.  Я был чадо гуманитарной богемы, и в студенчестве, как и мои сокурсники-филологи, не только с интересом изучал европейскую литературу XIX века, особо возлюбив Чарьза Диккенса, но и  взахлеб читал  модных о ту пору писателей XX века – европейских, североамериканских, латиноамериканских; и, как ни странно покажется, в раннем творчестве пережил формальное влияние Фолкнера, Маркеса, Камю. Чуть позже, как и другие писатели моего поколения, пережил и влияние Андрея Платонова, что избежать было невозможно. Впрочем, проза его не надуманная, не искусственно конструктивная, как у нынешних постмодернистов,  – это его платоновский мир, его язык, имеющий в русской жизни подобие.

Позже стал открывать для себя русскую классическую литературу, а потом,  тоскуя по родному селу, по землякам – и народную, прозываемую в те годы «деревенской», которая, на мой взгляд, превзошла классическую. Классическая – это все же дворянская литература, выражающая, скажем, три процента российского населения, а народная – весь народ русский, по характеру крестьянский.

В стилистическом поиске серьезный писатель осторожен. Когда читатель, забывая о содержании повествования, восхищается стилистикой – «…глянь, как он, подлец, фразу-то крутит…»,  –  значит, повествование еще сырое, не пропеченное, надо еще корпеть над словом. Высший образец художественной формы, когда даже причудливая, предельно насыщенная сложным образом форма при восприятии перестает ощущаться, не заслоняет, но усиливает для читателя, зрителя  духовные, нравственные переживания героев, идеи, запечатленные художником.

- У нас с вами есть, мне кажется, общий опыт. Смотрите. Мы помним, как после «революции верхов» 1991 года случился культурный взрыв. Мы помним жгучие дебаты между «патриотами» и «демократами», разделение союзов, театров по лагерям. Все дробилось, делилось. А что сегодня? Все дружно разрешили государству не иметь никакой культурной воли и стратегии. А если ты вдруг что-то с него спрашиваешь, то тебя тут же обвиняют в «тоске по тоталитаризму». Как вы считаете, нужна ли таким писателям,  как вы, государственная поддержка?

- Если бы российская власть была  истинно русской по духу и слову, то «бульварным  писателям» она бы чинила  препоны, прохладно бы относилась даже к талантливым  «интеллигентным» писателям, ибо от них испокон веку нравственная смута. А писателей, подобных мне (простите за нескромность), власть  бы на руках носила. Потому что с нами  - слово, созвучное многовековому великому устному поэтическому слову, с нами - двухтысячелетняя народная мудрость, способная созидать и укреплять нравственный и творческий дух нации.

Российская власть гордилась бы народными писателями, как власти иных народов гордятся своими национальными эпосами. Но власть российская, несмотря на «ура-патриотические» вопли, похожа на колониальную… Как писал я в статье «Плач по литературе», «со второй половины восьмидесятых годов русскую традиционную народную литературу, словно безродную и бездомную нищенку,  чужеродная и чужеверная российская власть  выпихнула на задворки культуры,   отдав предпочтение  зрелищным искусствам, сплошь и рядом низкого пошиба. Винить ее в том, что она спихнула русскую народную литературу с корабля современности, жаловаться правителю было бы смешно и горько».

Трагедия русской традиционной литературы – это трагедия перестроечной России. И трагедия  даже не в том, что искушенные Западом, доморощенные воры и душегубцы  державу  в одночасье ограбили до нитки, и российский народ проснулся нищим и обездоленным. Великая  трагедия России в том, что власть  вот уже два десятилетия с дьявольским упорством, с дьявольской методичностью работает над изменением русского  менталитета. Наши массовые зрелищные искусства, подобные бесовским пляскам на русских жальниках, даже несмотря на сопротивление Русской православной церкви,   выбивают из русского характера  исконные начала: любовь к Вышнему и ближнему,  любовь к русской державе,  братчинность, общинность, совестливость,  обостренное чувство справедливого мироустройства.

В  прошлые века, когда не было еще в помине глобальных средств массовой информации, когда крестьянство не имело книжной грамотности, но имело божественный дух и вселенское природное знание, помянутые  этические  начала жили в народе неколебимо, и лишь в придворных и притворных  российских сословиях под влиянием западноевропейской культуры происходили ментальные изменения, утрата национального характера. Но в годы перестройки с ее  агрессивной и  всеохватной дьявольской пропагандой, с использованием телевидения,   космполитизации подвергся уже весь народ, и стал утрачивать свой исконный духовно-нравственный образ.

Первое,  что перестроечная пропаганда сотворила, загнала в катакомбы русскую традиционную литературу, видя в ней оберег русского народного характера. Разумеется, пропаганда не могла откреститься от выдающихся народных писателей, и почивших в Бозе, и ныне здравствующих, потому что имена их уже в советскую пору были прославлены на весь мир. Но пропаганда исподволь дала понять, что на этих именах народная литература и завершилась. А это неправда:   русская  народная литература  жива и в поколениях, пришедших именитым  вослед со своим русским народным словом, и будет жить в поколениях грядущих, пока будет жив народ русский.

- Попутно с прозой вы занимались исследовательской работе в области фольклора, этнографии, литературы и  русского языка. Как это сочеталось с художественным творчеством?

- Традиционная русская литература – не беллетристика, страдающая журнализмом либо подобная «мыльным операм» и детективам; всякому серьезному художественному произведению предшествует кропотливая и азартная исследовательская работа, порой превосходящая даже и научную академическую, потому что требует еще и такого художественного воплощения, когда исследовательское начало не ощущается в произведении. Но иногда скапливается изрядно исследовательского материала, который уже не вмещается в художественные повествования, и тогда рождаются некие исследовательские труды – исторические, этнографические, фольклорные, литературные и прочие.  

Скажем, я не загадывал, что составлю книгу «Русский месяцеслов.  Православные праздники, дни памяти и жития святых, народные обычаи, обряды, поверия, приметы, календарь хозяина». Но скопились амбарные книги выписок из календарной и житийной литературы, дневники фольклорно-этнографических путешествий по Забайкалью (в том числе и в староверческие села), и мне стало жалко, что пропадет такой богатый материал, и я уже целенаправленно начал работать над «Месяцесловом». При составлении «Русского месяцеслова» была использована русская календарно-обрядовая литература XXYIII, ХIX, XX веков, а также материалы фольклорно-этнографических экспедиций. Книга была принята сибирскими этнографами, а доктор исторических наук, главный сотрудник Института археологии и этнографии Сибирского отделения Российской академии наук Фирс Болонев в  послесловии писал о том, в истории российской календарно-обрядовой литературы – это первый  опыт прямого слияния православного и народного календарей. Как это и было в реальной жизни русского простонародья после Крещения Руси, когда подобные календари имели лишь устную форму.

Точно так же были написаны и подготовлены к изданию два тома очерков о народной культуре, живописи и литературе, большой том «Мысли о русском с древнейших до нынешних времен», в котором собрано около тысячи цитат. Подобные исследования изначально не имели прагматической, научной задачи, а необходимы были для постижения русского народа в  ретроспективе двух тысячелетий. Хотя, скажу, постигнуть непосильно, можно лишь прикоснуться к вселенной русского духа, и то уже великое богатство.

Без серьезного и глубинного изучения национальной этики не может быть национального писателя. Пушкин  мог и не выделиться из дворянской литературы «золотого века», и не превзойти Жуковского, Карамзина,  Дельвига, но он и духом, и словом пробился к народному – суть, крестьянскому – миру.

Размышляя о народности в искусстве, я привожу в пример иностранных туристов – они же не едут в Иркутск посмотреть спальный район с его стеклом и бетоном, они посещают этнографический музей «Тальцы», любуются нашими старинными храмами, деревянными,  кружевными домами. Туристов  интересует Иркутск национально ярко выраженный. И такой  же русской народной литературы в мире ждут и  от российских писателей.

О народности искусства и забыли нынешние молодые писатели, а с ними и критики.

- «Старый покос», «Не родит сокола сова», «Елизар и Дарима», «Не попомни зла», «Воля», «Красная роса», «Чудо», «Хлебушко», «Утром небо плакало, а ночью выпал снег», «То ли сон, то ли явь» - уже сами названия ваших произведений отражают совершенно особый строй жизни. А что сегодня – не ушли ли ваши герои с земли? Что сегодня с сибирской землей происходит?

-  В освоении сибирских земель героизм проявили не столько первопроходцы из служивых и промысловых людей, сколько русские крестьяне. В глухой сибирской тайге, где от крещенских морозов птица замерзала налету, где короткое, с заморозками, непредсказуемое лето, где зона рискованного земледелия, где вместо дорог проселки и тропы, крестьяне сумели освоить земли, по площади превышающие многие европейские государства. Освоить, и, владея лишь топором да сохой, выкорчевать тайгу под хлебородные нивы и завести устойчивое хлеборобство, земледелие. Героизм крестьян-первонасельников Сибири нам, потомкам, непостижим.

Помянутые тяготы выковали и закалили своеобычный русский сибирский характер; крестьян спасало от воинственных инородческих племен, от бродячих ссыльных  смелость и суровость по отношению к ним. Не случайно именно сибиряки остановили немцев под Москвой в декабре сорок первого и решили исход самой великой и ожесточенной битвы всех времен – Сталинградской.

Вспомнил недавно прочитанный очерк из истории Великой Отечественной Войны… Ударные соединения Вермахта уже занимают исходные позиции для штурма Москвы. Передовые дозоры немцев уже разглядывали в бинокли столицу. Сюда переброшена и победоносная дивизия СС «Рейх». И когда эсэсовцы с закатанными рукавами, паля от живота, приблизились к позициям сибиряков, то нарвались на убийственно точный огонь, на дружные контратаки… Парни из СС были ошеломлены тем, что сибирские мужики вдруг вырвали у них победу и выбили полдивизии. 24-я армия, сформированная из сибирских резервистов, неожиданно атаковала противника и отбросила его на семьдесят километров на запад.

Писатель Евгений Воробьев служил о ту пору фронтовым корреспондентом и сообщал: «Я вспоминаю этот день в деревне Нефедьево, когда половина деревни была в наших руках, а вторая занята фашистами. На околице стоял комдив 78-й, тогда еще полковник Белобородов. И говорил (дословно): «Понимаете, браточки, ну некуда нам отступать, нет такой земли, куда бы мы могли отступить, чтобы нам, сибирякам, не было стыдно смотреть в глаза людям».

Вот обычный сибирских характер, непостижимо выносливый, мужественный, что, впрочем, сочеталось с христианской милосердием. Недаром в глухих бревенчатых заплотах у приворотных верей вырубалось оконце, куда крестьяне на ночь клали немудрящий харч для бродяг. Но ворота им редко отпирали, чтоб не накликать беду на домочадцев – береженого Бог бережет. Спасала и круговая порука, властвующая в сельской общине, а перво-наперво, христанское смирение, терпение, любовь к ближнему.

Вековечная труженица Сибирь содержала всю Россию, и нередко с великой надсадой, как великой кровью и защитила Россию в Отечественной войне. А как ныне выживает Сибирь и сибирское село?

Нынешним летом сподобился путешествовать по алтайской земле, гостить в селе Сростки, где родился и вырос Василий Макарович Шукшин. Величавая краса открывается взору с горы Пикет, что за околицей Сросток,  словно паришь поднебесной птицей и видишь, как на Божией ладони, всю благословенную алтайскую крестьянскую землю: бескрайние поля, где Катунь плетет размашистые петли; видишь березовые рощи, сосновые боры, деревеньки, заимки… Хоть и сибирская то земля, а веет Московской Русью, какую ранешние художники любили писать широкими панорамами.

Бродил уединенно по горе, любовался и думал, что и Василий Макарович с сыновьей любовью оглядывал родимую сибирскую землю, и со светлой печалью вздыхал: наступят жизненные сроки и покинешь сию прекрасную землю. Жалко…

Словно перед концом света, тоска щемит душу, когда вижу порушенные колхозные фермы с выбитыми глазами,  заросшие  дурнопьяной травой крестьянские поля, где дико воют одичалые псы, когда вижу сквозь наволочь слез мертвеющие села и деревни, где доживают век  старики со старухами да неприяканно шатаются горькие пьяницы. Душа болит, говорил Василий Шукшин, и воистину: глядя на деревенский разор, ноет, стонет неприкаянная душа… 

Но не столь хозяйственная поруха страшна. Страшнее то, что российская пропаганда вот уже четверть века рушит исконный русский характер, вытравляя из него любовь любовь к православному Отечеству, совестливость, насаждая пороки: богохульство, презрение к ближнему, демонический индивидуализм и гордыню. Пострадал и сибирский характер…

Хотя, пропев заупокойную скорбь, скажу и заздравное слово: христопродавцами некогда были порушены православные  храмы, и народ обезбожился, и, казалось, что до скончания света, ан нет. И церкви взнялись из праха, вера затеплилась в народе, словно свечка на аналое; так и в деревенском мире взрастает новое поколение крестьян, которое щедро пополнится и горожанами, возжаждавшими стать крестьянами, которые вольно ли, невольно вынуждены будут возрождать не только многовековой хозяйственный опыт, обретать природолюбие и природознание своих предков, но и духовно-культурный, творческий мир пахотных крестьян.

Приезжаю в забайкальское село Погромна, где доживал долгий век в сто шесть лет мой дед по матушке Лазарь Ананьевич Андриевский; встречаюсь с внучатыми племянниками, приятелями – несмотря на молодые лета, все они крепкие трудолюбивые крестьяне, держат уйму скота, имеют свои покосы и пастбища. Они понимают,  иначе не выжить, ни житейски, ни нравственно, иначе детей не вырастить, не наставить их на путь созидательной любви к родимой русской земле. И в них я чую, слышу, вижу природно-крестьянский и христианский дух моих героев.

Будем уповать на чудо (на то мы и русские - чудные и чудные), что воцарит на русском престоле русская власть, обернется   благодушным  лицом к своей родной, русской традиционной литературе, осознав  ее главенствующее положение в культуре по сравнению со зрелищными искусствами.  Русское возрождение невозможно  без возрождения русского искусства, истинно и глубинно простонародного по духу и слову.  




21 февраля 2013


Фото дня
Международной космической станции (МКС) исполнилось 20 лет. Это крупнейший искусственный спутник Земли, огромная научная лаборатория, самый дорогой проект, когда-либо построенный людьми.
новости
Все новости
Право на пейзаж. О псевдодворцах и псевдоохране исторических ландшафтов
Константин Михайлов, главный редактор сайта «Хранители наследия»
Читать статью...
Нам важно знать
ваше мнение
No polls available at this time.